Вятка во время войны была тылом, не таким уж далёким. Здесь работали десятки эвакогоспиталей, эвакуированные сюда заводы, ленинградские театры, научные институты. На заводах даже в районных городках изготавливали оружие, отливали детали для танков, в деревнях – одежду, лекарства, продукты питания для фронтов.

С каждым годом драгоценнее и нужнее становятся любые воспоминания очевидцев о войне 1941-1945 годов. Такое в книгах прочитать невозможно, такое хранится только в памяти человека – ему недавно исполнилось 80 лет. Сегодня редчайшими деталями тех лет делится Олег Николаевич Виноградов, начав свои воспоминания со слов вернувшегося с фронта отца.

- Что такое танковая атака? Значит, это вот не то, что танки идут в ряд, цепью. Нет. Идёт танк, за ним следом идет второй танк, за вторым идёт третий. Другой ряд в стороне идёт: первый танк, второй, третий. Наши пушкари бьют по первому танку. Подбили. Дублирующий третий танк обходит подбитый, и идёт снова. Подбили второй танк. Дублирующий третий танк обходит подбитые и атаку продолжает.

Наши из противотанковых бьют первый танк, подбили. Второй – подбили. Снаряды кончились. Третий танк бьёт по пушке. Он несётся на наши позиции и пушечки сминает. Что делают наши пушкари? На немецких танках были приварены скобы. И они хватаются за немецкие танки, за эти вот скобы, – надо же выживать, пушки разбиты, – и бегут с немецкими танками к нашим окопам. И там спрыгивают к пехоте.

И вот отец говорит: что меня спасало? Такие действия. Он потерял за войну тринадцать расчётов. Три-над-цать. Это им немцы вмяли пушечку, или прямым попаданием разбили, и мы, говорит, только успеваем схватиться за немецкий танк и до своих окопов добежать. А там вторая линия обороны, второй ряд противотанковых пушек. Отец сказал так: в сорок пятом воевал – это уже была профессия. И настолько стал обученным, настолько приноровленным к боям, настолько опытен – уже воевать было тяжело. Мы, сказал, стали сол-да-та-ми. И когда к нам прибывало пополнение, до боев мы их учили: ребята, вот тут надо это, тут это… Наш полковник нас отводил в сторону от них, и заставлял обучать пополненцев, как надо сохранить свою жизнь и в бою победить. И говорит: если бы нас в сорок первом году учили, как учил нас полковник и мы молодых в сорок пятом – мы бы таких потерь не имели. Учить воевать нужно в мирное время. Как делал Суворов. Моего отца, жалею до сих пор, учили прямо в боях.

Меня в четырнадцать лет работать учили сразу на металлургическом заводе. Приходит эшелон с фронта: пушки, танки разбитые. Мы в танки лезем, забитых танкистов вытаскиваем. Немцев в одну сторону, у наших документы ищем, и в тракторные сани большие, и в братские могилы.

Копали эти могилы, ой, сколько копали… Зимой с ломами…

Шинели нашим танкистам постилаем, шинелями накрываем, и хороним, хороним. Мы ведь в дальнем тылу, хороним и хороним. А пистолетов, автоматов, гранат, снарядов из танков сколько доставали, военным сдавали, и танки разбитые, пушки на переплавку.

День нашей Победы настал. Вот этот день я помню с самой первой минуты и до последней. Значит, у меня попала смена с семи утра. Значит, в шесть утра гудок завода, один длинный в полседьмого, два продолжительных, в семь – три коротких. То есть мы уже должны быть на работе. И когда девятого мая гудок заревел – длинный-длинный, безостановочный, люди в посёлке «Что такое? Авария? Беда какая?» Нет. Тут же слух: Победа наша, войне конец. Ах ты! Ах ты! Как в песне потом запели:

Который месяц не снимал я гимнастёрки,

Который месяц не расстёгивал ремней.

Я – бегом на завод! А там радость! А там радость! А там весь наш народ! Победа! Победа полная, наша! Гармонь откуда-то! Гармонь по душе в слёзы бросает! На заводе люди обнимаются, гармонь наша, с тоскоюшкой!

Солдат хранит в кармане выцветшей шинели

Письмо от матери да горсть родной земли,

Мы для победы ничего не пожалели…

О-оой, по скольким шинелям у погибших мы адреса их отцов-матерей отыскивали, медальоны, капсулы, гильзы с зажатыми краями, а фамилия и родительский адрес внутри…

Значит – митинг, сам по себе недолгий. Водку выкатили. Бочками. В бутылках не привозили, бочками. Наливали всем, и – староверам. Если водки не хватало, то той молодёжи, кому было двадцать, двадцать пять, и они работали по освобождению от армии, на брони, им водку не давали. Наливали только тем, кому за сорок перевалило, за пятьдесят. Выкатили бочки и вот этим качком, каким пиво качают, вот так же качали водку. Причём, значит, у кого какая посуда была. Кто бежит с бидончиком, бабы прибежали с вёдрами, прямо в ведро, черпаком черпают, из ведра через край пьют и – самое основное, не было пьяных. Не было пьяных, радость громадную не перебить и водкой.

Вот я первый раз попробовал водку девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Отец в тот день на фронте оставался, живой. А со мной рядом оказалась монтажница, девка старше меня, конечно, значит намного. Она – староверка. У ней в кармане лежал граненый стакан, молотовским такой называли, староверки из чужой посуды не пьют. Она подставила стакан – ей налили этот стакан, она говорит: на, пей. Я два или три глотка сделал – больше пить не стал ха-ха-ха, гы-гы, мне показалось очень горько. Она стакан подставила, снова долили, и его – хлобысь, и весь выпила. Вытаскивает, значит, кусок хлеба, отломила и мне маленько – а кусок, конечно, с солью был, знала уже, что водку пить будет, и более опытная, чем я, кусок посолила заранее, и этот посоленный кусок оказался до того вкусен, до того вкусен – не передать!

И вот это вот… физическое освобождение, моральное освобождение – только что война кончилась, больше не надо ждать конца её, отца с фронта ждать то ли раненым, то ли как… больше ничего уже нет, – наступила такая лёгкость, такая лёгкость… вот как такое вот… физическое и моральное освобождение – я даже потом проработал, четырнадцатилетний, значит, катали мы лобовую броню для танков, отправляли её сразу в Челябинск на сборку, – даже не устал. Вот иду… а обычно со смены идёшь – кое-как ноги волочёшь, – иду по самому воздуху!

Девчонки на проходной из охраны – «ты чего веселый, не работал сегодня?» «Работал, девчонки, так ведь наша победа»!

Я весил сорок килограмм – болванка восемьдесят шесть. И вот это… всю смену с песней… значит, подскакиваешь к печи – ведь печь раскалённая, ничего не видно, спускаешь на глаза чёрные очки сталеварные, нащупываешь клещами болванку, выхватываешь её, поёшь «вьётся в тесной печурке огонь» и тащишь эту болванку к стану – «на поленьях смола как слеза», толкаешь болванку в прокатный стан – она летит обратно – «и поёт мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза»… И эта песня, значит, всю смену, всё смену… Болванку толкаешь, она падает, она гремит, она жухает… Гром такой, а ты её обратно толкаешь, а песня – она все время песня… В день победный тот, самый первый, я вышел на смену – мне восьмидесятишести – килограммовая болванка казалась ну каким-то пушком! Я её вытаскиваю из печи и знаю, война кончилась, всё! Больше ничего не надо. Убитые, адреса родных их, танкисты сожженные, по нашим госпиталям раненые, раненые годами… и у меня какое-то легкое ощущение – дыши! Живи! Дальше горя не увидишь! И – отец на фронте жив, жив! Теперь начнётся мирная жизнь!

Вот этой мирной жизни мы ждали. Ждали мы четыре с половиной года этой мирной жизни. Я через проходную иду после смены – помахал девчонкам охраны, а они «ты чего, не работал сегодня?» «Как не работал?» «А что весёлый такой и бодрый?» «Война кончилась, девчата. Кончилась война, наша победа, наша!» Кричать хотел на всю улицу перед заводом, – наша!

А песня? А настоящая песня во время войны?

В начале войны я в пятом классе учился, пришёл в соседнюю деревню по талонам выкупать хлеб. Значит, радио у нас не было. Висит телефонная трубка, в сельсовете. Я приставил ее к уху, и прямо в трубке звучит песня «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Впервые услышал, И что интересно – я запомнил сходу. С начала до конца, мгновенно запомнил. Зашёл в магазин, сдал карточки, отоварился, мне дали четыре буханки, я их сложил в котомку, за плечи, и шёл до своего Загарья, было километра три, – я эту песню буквально из слова в слово пропел, наверное, раз пять. Вернулся домой – мать пришла с уроков, она у меня учительницей работала – матери  эту песню пропел. Она – ты откуда такую песню взял? По телефону передавали, если радио нет. А на другой день пришёл в класс и прежде, чем начался урок, я перед классом встал и пропел эту песню. У нас учились восемь девчонок и четыре мальчишки. И что интересно? Прошёл урок – весь класс её пел. Причём, пели мы ее стоя. Слова поднимали. Весь класс, стоя. Шло от нас желание, взрослые не просили и не заставляли.

Война, и школа в сторону, на металлургический завод, если ты не девчонка…

После смены выходишь из проходной, а на той стороне площади уже стоит в белом халате кто-нибудь из госпиталя. И говорит: парни, значит, пришёл эшелон, надо выгружать раненых. Мы уже не сопротивлялись, устали не устали – мы заходили в столовую, быстро-быстро-быстро ели и шли на станцию Стальная.

Значит, заходишь в вагон – там такой спёртый воздух – вот пахнет кровью, этой кровью, застоявшейся, испорченной, значит, и на нижних, на верхних, на самых  верхних третьего ряда полках лежат солдаты, офицеры раненые. Да, Серёжка с Малой Бронной и Витька с Моховой, как после войны Марк Бернес начал петь.

Значит, вот мы их снимаем, на носилки ложим, выносим, поднимаем в кузова бортовых полуторок, – они не матерились, не благодарили. Они, как правило, только стонали.

И вот я как сейчас вижу… значит, лежит на второй полке мальчишка. Молоденький-молоденький, значит, иии… лежит на шинели. Шинель под ним вся пропитала кровью. И мы сапёрными лопатками его от полки отдираем. Подсовываем лопатки под шинель и постепенно, постепенно отдираем от полки, кровью он к ней прикипел за дорогу. У него уже нет мочи кричать, у него уже нет мочи… значит, он только постанывает, молоденький, и вот мы его отодрали от досок и прямо с этой шинелью, насплошь кровяной шинелью перенесли в машину, положили, и он на нас только смотрит, у него уже нет мочи ни стонать, ни кричать, ни просить, он глазами водит вот так, направо, налево, и мы его осторожно-осторожно-осторожно положили, значит, и в госпиталь увезли. И мальчишка выжил. Видимо, молодой, организм крепкий, мальчишка выжил. Эго очень хорошо получилось. Он с руками, с ногами остался, у него ранение было в спину, в зад, сзади всего сильно побило.

А вот девчонок, значит… две девчонки… такие красивые девчонки, такие красивые девчонки, значит, мы из санитарного поезда их перевезли живыми, с фронта они… значит, немецкий снайпер прострелил им животы внизу, и той, и другой. Они уже начали было поправляться, и как раз в ночь под Новый год была смена, и я пришёл в госпиталь, они обе лежат, палата на двоих была им, и такие красивые, такие симпатичные! И они мне говорят, – а меня тогда они Олегом не звали, они звали Лелька, – значит, они мне говорят: Лель, ты на завод в ночь идёшь? Да, говорю, в ночь. Значит, приди завтра утром. Ночь на Новый год, с сорок четвёртого на сорок пятый. Приди. Если мы сегодня ночью не умрём – мы выживем. Но ты утром приди.

И я ушёл. У меня была такая тяжёлая смена, такая тяжёлая смена… Значит, болванка шла тяжело, почему-то не ладилось – ну, не знаю. И я вышел из проходной, иду и меня пошатывает. Меня со стороны в сторону носит, я так устал… Иду в госпиталь сразу со смены, прихожу в палату и смотрю – на койке матрац завёрнут, на второй матрац завёрнут, где они лежали на лечении. Медсестра заходит и говорит: Лель, да они внизу… Ага. И все. Я сразу понял, они умерли. Значит, я спускаюсь вниз, а они уже лежат – закрытые простынями. Белыми простынями.

Я потом долго переживал, – ну почему я не спросил, откуда они родом? Сколько приходил к ним, проведывал… Где родители? На каком фронте обе воевали? Где их немец подстрелил? Я бы о них, девчонках, в родные места сообщил, – ну кому написать? Кому рассказать?

И… мы тогда хоронили трёх красноармейцев и их. Похоронили как? Значит, мерзлоту долбим ломами, выкапываем могилу, нам дают эти изорванные окровавленные шинели, значит мы ложим шинели, ложим бойцов умерших, закрываем шинелями и закапываем. Мы красноармейцев похоронили, поставили доску, нам дали карандашом написать, кто здесь и решили – мы девчонок похороним отдельно, не стали их вторым рядом на красноармейцев накладывать.

Мы скинули ватники, снова взяли ломы, лопаты, снова выкопали могилу, рядом, и двух девчонок мы похоронили отдельно. И так эта отдельная могила и стояла. И пока я из тех мест не переехал, я приходил к ним на могилу, цветы полевые клал, душой проведывая. Значит, одну звали Оля, а вторую звали Елена. Но откуда они были? Такие хорошие, такие… перед смертью стали ещё красивее. И сколько лет думаю, родители их разыскивали, как они воевали, где ранеными лежал в госпитале, что, а фамилии не знаю, жизни их ценой за праздник для всей России, ценой за Победу…

2010 год. Вятка.