См. начало

Отношения РПЦ и светских властей сегодня носят союзнический характер. Вопрос, является ли этот союз равноправным, обусловлен ли он теми или иными обязательствами, требует отдельного рассмотрения; ограничимся констатацией: те, кто руководит церковной жизнью, поддерживает правительство, а те, кто определяет государственную политику, покровительствует Церкви. Это покровительство позволяет Церкви открывать новые храмы, добиваться определенных уступок, таких, как введение в школах курса основ православной культуры, получение налоговых льгот и т.п. В свою очередь власть заинтересована в том, чтобы ее поддерживал авторитет Церкви, легитимность которой ни у кого, даже у самых закоренелых атеистов, не вызывает сомнения в отличие от легитимности самой власти.
Но отношения государства и Церкви всегда подразумевают еще одно действующее лицо – народ. Знаменитая формула графа Уварова это учитывала: равновесие в обществе достигается, когда диада (православие, самодержавие) превращается в триаду: ее неслиянным и нераздельным элементом становится нация. Но если в условиях николаевской Руси с «народностью» проблем не было: все крестьяне были христианами (чего нельзя сказать о тогдашней правящей верхушке), то сегодня народ состоит из верующих и неверующих. Последних, увы, большинство: даже по чрезмерно оптимистичным оценкам священника Владимира Вигилянского, православных в стране не более 30 процентов («Церковный вестник» 20.5.2005). Найдут ли дорогу в храм остальные – во многом зависит от деятельности РПЦ. И здесь очень важно, чтобы народ увидел в Церкви свою заступницу перед лицом растущего социального и национального унижения.
В 2001 году РПЦ приняла социальную доктрину – документ, определяющий ее позицию в обществе и отношение к происходящим в нем процессах. То что Церковь заявила о своем социальном статусе – факт сам по себе безусловно положительный. Но важно, чтобы этот документ не остался ее внутренним делом. Есть определенные ожидания народа в отношении Церкви. В условиях, когда его интересы по существу оказались попранными, он рассчитывает, что РПЦ окажется с солидарна с чаяниями простых людей и что не без ее содействия понятие справедливости, изгнанное из социально-экономической практики современной России, снова займет подобающее место. Оправдаются ли эти ожидания?
В достаточно объемном документе «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви» нет слова «социализм». Его авторы не анализируют типы экономических отношений, ограничиваясь лишь констатацией: «Церковь признает существование многообразных форм собственности… Церковь не отдает предпочтения ни одной из этих форм». Принцип одинаковой удаленности, позволяет воздержаться от оценочных характеристик в вопросах присвоения результатов труда и поставить знак равенства между всеми типами социально-экономических конструкций: «При каждой из них возможны как греховные явления — хищение, стяжательство, несправедливое распределение плодов труда, так и достойное, нравственно оправданное использование материальных благ».
Разумеется, это так, но несправедливость несправедливости рознь. Если сравнить распределение плодов труда при социализме и в наши дни, сравнение будет явно не в пользу победившего капитализма. Да, стяжательство было и раньше, но разве оно принимало нынешние чудовищные и при этом безнаказанные формы? «Духовное благополучие и самосохранение общества, – говорится далее в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви», – возможны лишь в том случае, если обеспечение жизни, здоровья и минимального благосостояния всех граждан считается безусловным приоритетом при распределении материальных благ». И это не вызывает возражений: лозунг «всем хотя бы по минимуму» реалистичнее, чем «каждому по потребности». Однако возникает вопрос: как реализуется заявленный приоритет, да и реализуется ли? Сегодня, даже по официальным данным, каждый пятый житель нашей страны живет за чертой бедности, то есть получаемые им доходы ниже установленного правительством прожиточного минимума. Но при социализме в это понятие входило еще и бесплатное жилье, минимальная квартплата, низкая стоимость коммунальных услуг, оплачиваемая профсоюзом путевка в санаторий и многое другое, что нынешней экономике просто не по силам. Похоже, что советский прожиточный минимум и был тем самым «минимальным благосостоянием», которое имеют в виду «Основы социальной концепции». Таким образом, если говорить о «нравственно оправданном использовании материальных благ», то СССР был к нему гораздо ближе нынешней Российской Федерации.
Итак, распределение конечного – потребительского – продукта при социализме гораздо более справедливо, чем при капитализме. А, собственно, почему? Какова природа этого явления? Одна из главных причин заключается в том, что само производство этого продукта, по всей цепочке технологических переделов – от добычи сырья до получения готового изделия – в Советском Союзе также было «нравственно оправданным». Капиталистическое, рыночное производство, как известно, основано на законе конкуренции. Нет ничего более далекого от заповеди «возлюби ближнего твоего», чем этот закон. Не случайно, что не богоборческая идеология Страны Советов, а эгоизм «экономического человека» Адама Смита привел к постхристианской цивилизации, к которой сегодня усиленно приобщают нашу страну. Социализм отрицает хозяйственную деятельность, движущей силой которой являются корыстные интересы. Его экономика основывается на принципе солидарности.
Как это ни непривычно звучит, но хозяйственные отношения в бывшем Союзе базировались на субординации, копировавшей иерархию, основанную на христианских представлениях о миропорядке. Земное устройство по подобию небесного было основой государственного строительства еще в Византии. «Третий Рим» – Москва – нес на себе печать преемственности константинопольской империи, а Советская Россия не смогла до конца «преодолеть» это наследство.
Социалистическая экономика строилась на двух основных заповедях. Первая требовала от хозяйственника абсолютной приверженности высшей силе, организующей хозяйственный процесс (ее «небеса» были – Старая площадь). Вторая заповедь имела отношение к «ближнему».
Кто есть мой ближний в системе хозяйственных отношений? На языке экономики – это смежник (для которого я, хозяйствующий субъект, являюсь поставщиком продукции), работник предприятия, стоящего в технологической цепочке, вслед за моим. Если я добываю руду, мой смежник – доменщик, если чугун – сталевар, затем – прокатчик, машиностроитель и так далее пока цепочка не приведет к конечному продукту автомобилю, холодильнику, тарелке супа… Социалистическая экономика через систему Госплана и Госснаба создала сеть кооперационных связей, то есть «назначала ближних». Она руководствовалась не только соображениями экономической целесообразности, но и стратегическими интересами государства, необходимостью решения социальных задач. Эта сложная сеть, по сути дела, превращала все предприятия страны в один огромный завод, или в «единый большой крестьянский двор», как определяет советское народное хозяйство Сергей Георгиевич Кара-Мурза. Таким образом, традиционный для старой крестьянской России общинный принцип был поднят на общегосударственный уровень и стал основой социалистического строя. Пока данный принцип оставался незыблем, Страна Советов была непобедима, что наглядно продемонстрировала Великая Отечественная война. Только устранив его, можно было приступить к ликвидации СССР.

***

Главный удар по системе взаимоотношений между предприятиями нанес Закон о государственном предприятии, принятый в 1987 году и одобренный в новой редакции Верховным Советом в 1990 году. Трудно понять, чем руководствовался глава Совмина Николай Иванович Рыжков, ведь данный акт выводил заводы из подчинения министерств и разрывал управленческую вертикаль в промышленности. Позднее он признает этот закон ошибочным, но где же было его понимание основ экономики, да просто элементарный инстинкт хозяйственника? Ни с того ни с сего отказаться от всего, чем ты руководишь, обескровив еще вчера могучие министерства? Вторая редакция закона рвала горизонтальные связи: выход на внешний рынок заставил руководителей предприятий забыть советского «ближнего» и полюбить заокеанского «дальнего». Вывозить нефть, уголь, металл, удобрения на экспорт оказалось много выгоднее, чем поставлять на внутренний рынок. Упадок машиностроения, наукоемких отраслей, сельского хозяйства, превращение нашей страны в энергетический и сырьевой придаток западных стран восходит к тому самому закону. А в конечном итоге страдаем мы с вами: Россия, самая большая и самая холодная страна в мире, снабжает весь мир углеводородами, при этом каждый договор на прокладку очередной экспортной трубы выдается за нашу крупную победу. Вспомним апостола Павла: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного».
Таким образом, в сравнении с капиталистической, социалистическая форма собственности являет собой пример более нравственно оправданного использования материальных благ. Отмеченное Александром Сергеевичем Панариным сочувствие нищим духом – слабым, униженным, угнетенным, – сближающее социализм с христианским учением, имеет, как видим, и четкую экономическую предпосылку. 

***

Истории было угодно, чтобы революция в России совершилась не как революция религиозная, какой ее ожидали авторы упоминавшегося сборника «Проблемы идеализма». Шанс такой был: П.Б.Струве, Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков и С.Л.Франк, совершившие переход от марксизма к идеализму, надеялись оказаться в числе ее духовных лидеров. Исследователи обращают внимание и на тот факт, что первым вождем революции 1905 года стал священник Георгий Апполонович Гапон, создавший массовую организацию «Собрание фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга». Тем не менее, шанс этот не был реализован. Победил социализм, основанный на атеистической идеологии, отрекавшийся от имперского наследия царской России.
Но полностью отречься не удалось. Больше того, логика развития СССР вела его по пути все более широкого включения в надстроечную конструкцию государства важнейших элементов традиционной христианской культуры, притом что принципы хозяйствования при социалистическом способе производства ближе к православной этике, чем при частнокапиталистическом, существовавшем в дореволюционной России. В этом особенность советского варианта модернизации. Как заметил Сергей Кургинян, «Сталин, проводя модернизацию, не разрушил традиционное общество, а укрепил его». Однако на пути наметившейся конвергенции, синтеза СССР и дореволюционной империи, который после смерти вождя шел отнюдь не ровно, в итоге встала команда Горбачева, связанная с мировой закулисой. Историю страны еще раз рубанули топором: на нашем временном отрезке появилась так называемая Новая Россия, которая отстоит от имперской гораздо дальше, чем Россия социалистическая.
Однако задача осуществить синтез православной империи и социалистической державы отнюдь не снята с повестки дня. Больше того, чем дальше будут отодвигаться сроки этого синтеза, тем более призрачным становится будущее Российской Федерации. Лишенная идеологии, которая объединяет ее граждан (а христианский социализм как раз и может стать русской – да и не только русской – идеей, органически вытекающей из истории нашего тысячелетнего государства), она обречена на рост национализма, сепаратизм окраин. Отказавшись от внятной экономической политики, от стратегического видения исторической перспективы, РФ обречена на роль сырьевого придатка. Но по мере вымывания природных ресурсов страны даже эту унизительную роль ей будет играть все труднее.
Возможно ли осуществить такой синтез? Казалось бы, если уж в начале прошлого века христианский социализм как массовое общественное движение и идеология не состоялся, хотя к тому были определенные предпосылки, чего можно ожидать сегодня? И все же, Господом было попущено, чтобы революционные изменения в России в начале прошлого века прошли под красными знаменами, а не под христианскими хоругвями. Быть может, потому, что деятели вроде Гапона, какими бы благими ни были их намерения, могли принести беды не меньшие, чем революционеры-атеисты. Представим, что Церковь возглавила либеральное движение, неизбежно в тогдашних условиях принимавшее все более радикальные формы. Для христианского сознания это было бы, пожалуй, опаснее, чем большевистские гонения. Господь, прежде всего, охраняет Свою Церковь. То, что случилось с православной державой, не могло произойти без Его воли.
По Божьей воле Россия в ХХ веке приобрела огромный, трагический, ни с чем не сравнимый исторический опыт. Игнорировать, перечеркивать его мы не имеем права. Думается, что этот опыт, как раз служит той почвой, в которой прорастут семена новой идеологии, синтезирующей православие и социализм. Создать такую идеологию и опираться на нее, не означает ли пойти навстречу высшему замыслу о России? Не единственный ли это путь, на котором может длиться ее дальнейшее бытие?